Храм Живоночальной Троицы в Троицком-Голенищеве

О новомучениках

Свидетель исповедников


Портал «Православие и мир» опубликовал интервью с 95-летним Алексеем Петровичем Арцыбушевым — автором книги «Милосердия двери», аристократом из рода Рюриковичей, который вырос в Дивеево, пронес впитанный запас церковной веры через всю жизнь, прошел лагеря и ссылки, никого не предал, научился молиться за врагов, 38 лет был алтарником в московском храме Илии Обыденного и написал несколько книг воспоминаний.

Удивительная личность, потрясающая биография, огромное интервью – опубликованная видеозапись длится больше двух часов, но оторваться почти невозможно, а текст, превышающий видеозапись по содержанию, занимает много страниц. Публикуем выдержки из интервью и приглашаем ознакомиться с полной публикацией на «Правмире» — глубоко личным свидетельством об эпохе исповедничества и мученичества, свидетельством того, что такое живая вера православная.

Письмо Патриарху

— Книга «Милосердия двери» — это автобиографическая повесть о начале жизни. История кончается где-то в 70-80-х годах, а мне сейчас 95-й пошел. Писать продолжение я не могу, потому что я ничего не вижу. Не могу ни читать, ни писать. Меня жизнь поставила в такое положение, что я могу только говорить. И это мне дало возможность сделать шесть передач с отцом Дмитрием Смирновым, где я рассказываю о книге, и о своем отношении к разным вопросам, так сказать, вне политики. Я политики не касаюсь, а к разным вопросам церковным, в частности, к канонизации имею отношение. Эту тему мы с ним дружно проработали, потому что он во многом придерживается такого же мнения, как и я.

Когда началась канонизация новомучеников, то Комиссия пошла по ложному пути: она начала рассматривать акты следствия. Я сам десять лет отсидел, пережил следствие, которое длилось восемь месяцев. Терпел избиения и издевательства. И поэтому я обратился к Патриарху прямым письмом, где сказал, что так рассматривать судьбы новомучеников, их святость перед Богом — это кощунство.

Разве можно доверять следственным протоколам?! Я прекрасно знаю, как их делали. Например, меня или кого-то подследственного в шесть часов вертухай увез в камеру, а следователь остается работать, и у него куча бланков допросов. Он задает вопрос табуретке, на которой я сидел: «А что вы скажете об этом?» А табуретка отвечает: «Он антисоветского направления». Следователь задает вопрос табуретке, табуретка отвечает, а он записывает то, что нужно следствию.

Однажды следователь мне признался: «Ты знаешь, мы легко лишаем всех этих расстрельных верующих возможности канонизации очень простым образом». А я говорю: «Каким?» — «Мы их обливаем таким говном, что они веками не отмоются». И эта комиссия наша, при Синоде, копается в этом говне и ищет там жемчужное зерно. Понимаете?

Я об этом говорил и буду говорить.

И меня очень многие поддержали. Я писал еще и в Комиссию по канонизации. Но воз и ныне там.

Следователю во что бы то ни стало нужно было обвинить и расстрелять человека, ведь было гонение на Церковь. Как можно пользоваться документами, когда человек в течение следствия доводился до невменяемости? Как может стоять вопрос: подписал — не подписал, сказал — не сказал?

Я ничего не боюсь

— Вы говорите, что испытали все эти пытки следственные.

— Да, испытал на себе. Восемь месяцев.

— А была когда-то точка отчаяния, когда было очень страшно?

— Никогда.

— Как?

— У меня просто его нет — страха. Я не родился со страхом, я ничего не боюсь. И в лагере у меня был такой внутренний девиз: чем хуже, тем лучше. Поэтому я всегда ожидал худшего. Настоящее было самым хорошим, но могло ведь быть и хуже. Но оно меня тоже не страшило. Это уже врожденное, очевидно. Меня спрашивают: «А ты почему ничего не боишься?», — а потому что я через все прошел. Пятнадцать раз рядом со мной была смерть — и она проходила мимо, ей Бог не давал.

Поэтому я и имел право написать Патриарху, потому что я сам проходил «по церковному делу». Уже пять лет комиссия по деканонизации работает, но она идет по совершенно ложным документам.

Вот вам пример. Меня следователь спрашивает: «Ты веришь в Бога?» Я говорю: «Да». Он пишет не «да», а пишет: «Фанатик». А почему? А потому что дальше еще меня должны были обвинить в покушении на Сталина. Значит, я уже должен быть фанатиком не в вере, а фанатиком по следующим статьям, которые мне хотели навязать. Следователь компоновал дела так, как ему было нужно.

Дальше. Тебя уводят. В девять вечера отбой в камере. Ты только задремал, дверь открывается — на допрос. 12 часов допроса. Днем следующего дня ты не имеешь права лечь, ты можешь только ходить и сидеть. И так три недели тебя лишают сна. Какой ты будешь? Ты будешь просто невменяемым. Ты не сможешь прочитать то, что написал следователь, у тебя просто не хватит физических сил. А еще — неизвестные уколы. А еще — неизвестные добавки в пищу. Тебя ломают, ломают твою сопротивляемость.

— И все же, что помогало избежать страха, ропота?

— Когда все это началось, мне было 26 лет, и до лагеря я уже прошел довольно суровую школу жизни. Когда меня посадили, то первое, что я сделал, — перекрестился и сказал: «Слава Богу!» До первого допроса меня посадили в какую-то конуру, и я сказал себе: «Да, я здесь, но из-за меня никто не должен сесть». Потому что следователю один человек совершенно не нужен, ему нужна партия, ему нужна организация, ставящая себе целью свержение советской власти. У каких-то вредителей или еще политиканов, наверное, своя формулировка была, но для «церковников» была одна: «Антисоветская церковная подпольная организация, ставящая себе целью свержение советской власти и восстановление монархии в стране». Вот под такую формулировку все арестованное духовенство подводилось.

Господи, дай мыло!

…Мать нигде не брали на работу, как ссыльную, только на общие работы — разгребать зерно от зерносушилок. А у нее был декомпенсированный порок сердца, и врачи говорили, что она может умереть в одну секунду.

В 1937 году мать посадили. Тогда она была в ссылке в Муроме, но ссылка не распространялась на детей — мы были несовершеннолетние. И меня взял к себе в Москву Николай Сергеевич Романовский, человек, который понимал, в каком положении находится мать. Он сделал это с благословения общего духовного отца — моей матери и его. Случайно встретившись со мной в Киржаче, он понял, что меня необходимо вытаскивать, иначе я погибну. А погибну почему? Да потому что мы все голодали, я воровал, лазил по чужим огородам, копал чужую картошку — находил себе пропитание, мать не могла нас прокормить, мы жили на подаяние.

Я очень хорошо помню, когда моя мама, встав на колени перед иконой, сказала: «Господи, дай мне мыло, мои дети завшивели». И тут кто-то приносит не картошку, не хлеб, а мыло.

Дворянское гнездо

Хвостовы и Арцыбушевы имеют очень глубокие дворянские корни в России. У меня есть семейное древо, где помечено, кто от кого… Например, род моей бабушки, Анастасии Хвостовой — от Рюрика идет. От Рюрика через Ольгу, через Владимира, а потом князь Михаил, который был убит ордынцами, и потом дальше-дальше-дальше… Но важно, что в нашей семье патриархальная культура не превратилась в дворянство, которое живет за счет крепостных крестьян. Семья была церковная.

Например, духовным руководителем всей семьи Хвостовых (моего деда и мамы) был отец Алексий Зосимовский. Все дела семьи — семьи, не государства — все решал он. Мать по его благословению вышла замуж за моего отца. Моя тетка, впоследствии матушка Евдокия, тоже вышла замуж по его благословению. Мать по его благословению приняла монашество в 1924-м, после смерти мужа. Все шло через него.

Поэтому и в Петербурге многие подсмеивались: в субботу все в театр, в салон графини такой то, а Арцыбушевы — в церковь. Тогда над этим смеялись.

Мой дед, Петр Михайлович Арцыбушев, очень чтил преподобного Серафима и очень много помогал Дивееву. И в 1912 году игуменья Дивеевского монастыря отдала ему землю Мантурова, больше гектара, на которой стоял его домик. Тот самый домик, в котором он жил в нищете, после того, как его исцелил преподобный. Мантуров спросил его: «Господи, а как я должен быть благодарен?» — «Ты должен все отдать Богу». И Мантуров все отдал, а потом жил почти на подаяние, а его жена не понимала действий мужа. Однажды в их доме погасла лампада. Она говорит: «Вот, посмотри, до чего тебя старик довел! У тебя даже масла нет в лампаде!», и вдруг лампадка зажглась — без масла. И тогда она встала на колени и начала просить прощения у Бога и у преподобного Серафима.

Этот домик и земля Мантурова были переданы моему деду. В 1912 году мой дед выстроил на этом участке дом, рубленный «в лапу» на 12 комнат. Он «очехлил», обстроил дом Мантурова. И почуяв, что в России грядет беда, он в 1912 году совсем переехал в Дивеево.

Мой отец женился в 1915 году. Мы с братом родились в Дивеево. Я родился в 1919-м, а отец умер в 1921 году. Мне было два года.

И последние слова моего отца, которые мама записала, по моей просьбе, были такие: «Держи детей ближе к добру и к Церкви». Вот заповедь моего отца. Мы жили рядом с монастырем и жили монастырем, монастырским уставом. У детей было послабление, а взрослые все жили так же, как в монастыре: Великий пост — значит пост, сегодня с маслом, завтра — без… Семья жила законами Церкви.

И это бессознательно отражалось на детях, потому что в молодую душу с трехлетнего возраста, а то и еще раньше, впитывается то, что ее окружает. Если до семи лет ты в человека не вложил веру, понимание, если ты ему все это не объяснил очень добрыми, интересными рассказами, то после семи лет он уже начинает протестовать. Для того чтобы не было «протестантства», нужно начинать говорить с ребенком с самого рождения, потому что тогда детская душа все в себя впитывает. Она потом может что-то забыть, потерять. Потом, бывает, жизнь мнет человека, крутит в разные стороны: да, где-то он согрешил, да, где-то упал, например, пошел по бабам, но потом он опять встает, потому что в нем было заложено что-то главное. И вот это «что-то» его заставляет, с Божией помощью, встать. Он понимает, что он упал, но стремится встать. Видение падения, покаяние возможно только когда ты в веришь, когда ты в Церкви…

Я помню себя в пять лет… Мама держала руки на наших с братом плечах и читала вечерние молитвы, каждый вечер. И утренние молитвы она с нами читала, полностью, не сокращая. Когда нам исполнилось семь лет, и мы уже исповедовались и причащались как юноши, она читала нам правило перед причастием. Она приучила нас к молитве. Я и сейчас не могу причащаться, не прочитав правила. Читать я не могу, я слепой, у меня есть кассета с записью. Но молитва вошла в саму необходимость жизни.

«Хоть ты мне помоги!»

С вечной ссылки я дважды пишу в прокуратуру прошение о реабилитации, уже при Хрущеве — отказ, отказ, отказ. Когда снимается ссылка, я возвращаюсь в Москву, но я не реабилитирован. Меня в Москве никто не может прописать, и я не могу нигде работать. Мне нужно жить за 100 километров от Москвы. Я прописался в Александрове, а жена Варя с дочкой Мариной — у своих родителей. Я живу в Москве, но я не работаю. А если в Александрове устроиться работать, мне туда надо семью перетаскивать. И тут мне одноделец, которого в прокуратуре выделили из общего дела (что он делал там, я не знаю — 20 человек было посажено, он доказал, что он не при чем, его одного реабилитировали), меня встретил и сказал: «Ты знаешь, иди к Самсонову, заместителю прокурора. Запишись к нему, он хороший мужик». Я записался.

Я прихожу к нему, у него мое дело. Он достает, листает: «Вы не подлежите реабилитации, потому что вы подготавливали покушение на членов правительства». Я говорю: «Это обвинительный документ, по которому меня арестовали. На следствии те, кто на меня показывал по этой статье, отказались от показаний, потому что была очная ставка». Он начинает смотреть дело и говорит: «Здесь нет документов об очной ставке» (Следователь тогда проиграл очную ставку. Я потом расскажу, как).

«А тут, — говорит, — нет материалов очной ставки». Я говорю: «Нет — потому что они проиграли. Вы посмотрите решение особого совещания, там даже этой статьи нет „Покушение“. Что вы смотрите обвинительное заключение, по которому меня арестовали. Мало ли почему, могли арестовать любого человека, написать, что он… Но это надо было доказать, а они ничего не доказали».

Он как будто это не слушал. Он говорит: «Очная ставка была, документа об очной ставке нет. Они на очной ставке отказались от своих показаний против вас?» — «Да». — «Где эти люди?»

Один, Николай Сергеевич Романовский, который меня взял 16-летним мальчишкой из Мурома в Москву. Его сперва посадили, а потом он и меня подцепил. Это неважно, я ему благодарен. И другой — Иван Алексеевич.

Самсонов говорит: «Пока вы не найдете мне этих людей, которые мне дадут показания о том, что была очная ставка и что они отказались, вопрос о реабилитации стоять не может».

Варя в Москве, Марина в Москве, я в Александрове в чулане прописан, потому что это дешево, но живу, в общем то, в Москве, и нигде не мог работать. Я должен кормить семью. И вот я в таком состоянии еду в Александров. Где искать Романовского, я знаю. А второй не показывался абсолютно нигде на протяжении десяти лет. Может, он умер. Была полная безнадежность. Еду, проезжаю Троице-Сергиеву Лавру. И меня какая-то сила вытаскивает в дверь: «Выходи, выходи!» Я подчиняюсь какому-то внутреннему зову. Я понимаю, куда я должен идти. Я вышел из электрички, пошел Троицкий собор, там поют акафист, молебен около раки преподобного Сергия. И я подошел к раке — не поклонился, не поцеловал, ничего, я просто крикнул сердцем преподобному Сергию: «Хоть ты мне помоги!» Я крикнул это в отчаянии, и крикнул нагло.

Отец Иоанн Кронштадтский говорит, что у Бога надо иногда требовать, не просить, а требовать. А здесь я не только потребовал, но закричал. Потом поставил свечку, приложился. Батюшка дежурный почему-то открыл окошечко, дал мне приложиться к мощам. Я сел на поезд, приезжаю в Александров, и вижу: Коленька, Николай Сергеевич. Я подхожу: «Ах, это ты?» Я еще не успел сказать, что да как, а он: «А ты знаешь, кого я сейчас встретил?» Я говорю: «Нет, не знаю». — «Ивана Алексеевича. Вот его адрес». — «Ты мне скажи — когда?» — «Ну, часа полтора тому назад». Это как раз, когда я крикнул преподобному «ты мне помоги». Александров — такой город, что можно годами жить и ни с кем не встретиться, а тут лоб в лоб встретились два необходимых человека. И главное, был адрес, ведь они могли встретиться и разойтись, а тут — адрес.

Я моментально к нему пошел, продиктовал то, что нужно написать для прокурора. То же самое сделал Николай Сергеевич. На следующее утро я был у Самсонова. Положил ему на стол бумаги. Он говорит: «Так быстро?» Я говорю: «Так вышло». Он нажал кнопку, вошел какой-то прокурор, он сказал: «Дело Криволуцкого вне очереди — на реабилитацию». На этом кончается моя книжка «Милосердия двери…»

Невыдуманные истории

Почему я назвал свою книгу «Милосердия двери…»? Во-первых, в душе русского человека милосердие жило и живет, больше и сильней, чем в любой нации. Я Европу хорошо знаю. Но русский человек очень милосердный, очень сострадательный, очень соучастный к чужому горю. «Господи, у меня дети завшивели — дай мне мыло!» — вот отсюда я начинал понимать, где милосердие человеческое, где милосердие Божие. А потом я уже в своей жизни, на себе испытывал его. И поэтому, когда я начал писать, то мне совершенно было ясно, что мне нужно говорить о милосердии, которое прошло через меня, о людском милосердии и Божием милосердии. Вся книга построена на невыдуманных рассказах. Самое главное, что тут нет ничего преувеличенного…

Вот, была такая Маргарита Анатольевна, у нее сына посадили, еще совсем мальчишку — он что-то про Сталина брякнул. Вся жизнь этой женщины заключалась в том, чтобы как-то помогать ему, ездить на свидания. Его освободили за полтора или два месяца до войны. С первым призывом он пошел на фронт. Опять ожидание. Письма, письма, письма, потом — писем нет. А потом извещение: «Ваш сын погиб при боях при станице такой-то». Единственный сын. Она решила, как только поезда пойдут в том направлении, ехать и искать могилу сына. Взяла отпуск. Собирается уезжать.

Я, провожаю ее на поезд, думаю: «Что бы мне ей дать?». Единственное, что уцелело после 10-летней сидки, вот эта иконочка моего отца — преподобный Серафим. Он ее всегда брал с собой, когда-то куда ездил. Она написана на доске из Дальней Пустыньки дивеевскими иконописцами. Этой иконочке больше 100 лет. И вот она единственная уцелела. Мой глаз упал на эту иконочку. И я взял ее с собой: «Маргарита Анатольевна, вот вам преподобный Серафим, — я говорю, — он вам поможет. Возьмите с собой». И я ей дал.

Она приезжает в станицу, а там пожарище. После пожара люди роются в своих хатах, стараются соорудить какое-то жилье из того, что не сгорело. Когда Маргарита начала объяснять, для чего она приехала, над ней стали смеяться, что она приехала искать ветра в поле. Кругом курганы, курганы, курганы… «Мертвых в могилы бульдозерами сталкивали… В каком кургане ты хочешь его найти?» — люди удивлялись. Она остановилась у какой-то тетки. Тетка сочувственно, конечно, ее поддерживала, успокаивала. А потом мать говорит: «Мне нужно уезжать сегодня вечером. Последний раз обойду. Вот пойду по этой улице».

А что обходить? Кого спрашивать? И вдруг: «Я, — говорит, — вспомнила, что ты мне дал преподобного Серафима. Как же я забыла? И я начала орать ему. Просто иду и кричу: «Помоги! Помоги! Преподобный Серафим, помоги!». И она уже не видит, куда она идет, она не видит, кто перед ней. Она кричит. Когда человек в отчаянии, бывает, перестает видеть вокруг себя.

И вдруг она натыкается на женщину, она открывает глаза и видит перед собой лицо женщины, ее майку, шею, а на шее — крестик ее сына, которым она благословила перед его уходом. Она только это увидела, еще ничего не поняв, сразу за цепочку схватилась и говорит: «Откуда она у вас?» А женщина отвечает: «Так это же солдатика, который у меня в хате умер, я, — говорит, — в огороде его похоронила. Пойдем». И вот — холмик, могилка. Крестик она вернула. Вот, пожалуйста, преподобный Серафим.

В это поверит тот человек, который хочет верить, а тот, который не хочет верить — это откинет. Так что моя книга написана для человека, у которого есть в сердце зародыш веры. Книга написана самой жизнью, человеком, который сам прошел через милосердие и через Божью и человеческую помощь.

Несчастье рождает милосердие. И русский народ богат этим. Душа русского народа богата милосердием. Почему? Потому что его история, всей России, очень тяжелая.

300 лет ордынского ига, столько же — крепостного права. Поэтому, русское милосердие, сострадательность, соучастие в беде очень действенное. Я бывал потом много раз заграницей, там такого нет. Там тебя пожалеют, но скажут: «А, выкарабкивайся сам», — никто к тебе не придет. Плиту не принесет, никто печку не сложит. Понимаете, там совершенно другой народ. Причиной тому все-таки сама жизнь России, то есть ее история, а может — просто такая православная душа… А сейчас потихонечку это уходит, у кого-то еще остается, но эгоизм побеждает.

— Что самое главное для человека?

— Евангелие. Если человек верующий, он должен читать Евангелие. И все, как нужно жить, там все сказано, искать нечего, нужно просто жить по Евангелию: любить ближнего, не делать зла, прощать, молиться за обидевших тебя. А дальше — церковь, а дальше — таинства. Без этого нет жизни.

Беседовала Алиса Струкова
Фото Романа Наумова

Портал «Православие и мир» http://www.pravmir.ru/avantyurist-arcybushev/