О православии

Паломничество на Афон

  • Печать

Паломничество на Афон // София (Православный журнал для семейного чтения), 2005, № 1. С. 19–22

Много слышал я рассказов путешественников, о Святой Горе Афон, и было у меня чувство странное: казалось мне, что живут там монахи, очень строгие, суровые, даже неприступные. Если к монахам в нашей Троице-Сергиевой Лавре или в Псково-Печерском монастыре подойти бывает страшно, то афонские и вовсе недоступны. Думал, что похожу я вместе с рабочими где-нибудь внизу, помолюсь немного в храме, а дальше уж что получится. Самое главное – побыть на Святой Горе, своими ногами там походить.

В первый день нашего приезда на Святую Гору мы решили пойти в костницу. Есть обычай афонских монастырей: когда умирает монах, тело его погребают и некоторое время молятся о нем, год или чуть более, а потом раскапывают могилу и осматривают останки. Если человек был праведник и Бог его принимает, то косточки его чистыми остаются, иногда воскового желтого цвета, но это не обязательно. Затем берут кости рук, берцовые кости ног и складывают их как поленницу. Череп помещают на полочку и делают не нем надпись: «монах Симеон», допустим, или «иеродиакон Василий». Эти черепа сто с лишним лет лицами к нам стоят повернутые – все на тебя смотрят... Однако страха никакого нет. Когда бывали мы в Псково-Печерском монастыре, там тоже стояли гробы, но запаха не было, и никто не испытывал никакого страха.

Слава Богу, у нас было время, и в костнице мы могли находиться три часа. Прочитали имена, что были положены на аналое, помянули монахов, помолились и стали созерцать черепа, проходя вдоль рядов. Удивила простота того, как лежат черепа, и некое благодатное действие от них на человека. Когда еще недавно прославляли старца Силуана, владыка Василий (Кривошеин) был против этого. На вопрос «почему против», он ответил: «Здесь все святые. Это праведники все. Значит, нужно их тоже прославлять».

И вот мы стоим, смотрим на черепа, а они смотрят на нас, и ощущение такое возникает, что дух захватывает – это живое предание, мощнейшее, это стражи и молитвенники, бывшие до нас, смотрят на нас. Читаешь: «Возраст такой-то... тенор» и думаешь: «Как же он пел?! Про плохой голос не напишут. Если он удостоился такой великой чести, значит его пение слышали многие десятки и сотни монахов». Указана дата смерти: 1892-й. Пока он пел, его слушало одно поколение монахов, другое, третье, и когда он умер, то на клиросе петь продолжали так, как о пел, и монахи, которые никогда не видели его живого, волей-неволей выводят его мелодию, его обертоны. Эти монахи, которые здесь в костнице лежат, кто звучанием своего голоса, кто молитвой и опытом молитвенным, кто соблюдением строгого устава совершали такое действие, силой которого держится весь нынешний монастырь. Живое преемство, живое предание. «Амвросий, доктор – на лбу написано, – «Поликарп, доктор». Я стою и думаю: «Не доктор богословия, не доктор каких либо наук в Оксфорде или Сорбонне, он просто лечил людей и удостоился этого высокого звания. И всякое светское учено звание в духовном смысле ничто в сравнении с тем, что делал это доктор, просто лекарь, совмещая свое лечение с подвигом поста, смирения и молитвы. Он так и воскреснет с этим званием».

Есть в афонских монастырях такое правило – кто бы ты ни был, какого бы ни был происхождения, приехал ли ты, и что бы ты ни делал, – обязан быть на общей молитве, хоть умри. Идешь под звон колокольный к утрени, а храм там на высокой горе, а ты от моря идешь туда и входишь в темный храм – ничего не видно. Темно, электричество не горит. Проходит десять-пятнадцать минут – начинаешь различать: там монахи стоят, там трудники, там лампадка горит. Ты заходишь и встаешь на монашеское место («стасидия» называется), любое, которое ты занял, никто тебя не гонит, ни справа, ни слева. «Стасидия» – «сиди» и «стой» одновременно. Что это значит? Высокая, деревянная, из хорошего дерева, на уровне стоящего человека. Можно встать, локтями опереться, а колени расслабить. Подлокотники загнуты вверх, чтобы не упасть. Очень прочная конструкция. Можно опереться спиной – выдерживает, не ломается. Когда стоишь и нельзя садиться, когда идут специальные молитвы, «стасидия» совсем не мешает стоять. Но если ты стоять не можешь, есть очень интересное устройство: сиденье здесь поднимается на один оборот, есть маленькая уступочка, на которую тихонько можно садиться, а около пола две маленькие ступенечки для ног, и никто не видит, то ли ты сидишь, то ли стоишь. Потом, когда захочешь сесть и по уставу можно садиться, нагибаешься, сиденье раскладывается полностью, и ты отдыхаешь от длинного стояния. Можно заснуть и проспать всю службу, не вставая. Никто не осудит тебя. Такой монашеской неосуждаемости, полной неосуждаемости я нигде больше не встречал. Они принципиально никого не осуждают. Это самое сильное впечатление. Поражает и открытость афонских монахов – никогда не представлял себе, что такое возможно: «царь и воин, убогий и нищий, и богач – все равно предстоят». Думается: «Я стою на этом месте незаслуженно. Кто я такой? Разве я монах? Разве отрекся от мира? – Нет». И я стою, и как монахи молятся, и я молюсь. Они садятся, и я сажусь. Они встают, и я встаю. В одном ритме. Вот этот настрой из костницы, настрой благоприятного режима молитвы и жизни, сохраняется нерушимо. Причем, в таком ритме, почти в ритме тончайшего деления времени соблюдается. Ни в коем случае не начнется молитва раньше, чем ударит колокольня с курантами (бодрящий такой звук, чтобы монахи не унывали), ни раньше, ни на секунду, ни позже, ни на секунду.

Настрой на Афоне молитвенный особенный. С чем сравнить настрой монастыря? Если у инструмента, скрипки или виолончели, струны «не строят», не натянуты, надо их натянуть, иначе играть инструмент не будет. Этот настрой держится с прежних веков, настрой мощный, активный, ритмичный, и инструмент играет, молитва идет, молитва как поток, который идет от земли к небу, как водопад, только лишь не сверху вниз, а снизу вверх, беспрерывно, мощно. Этот ритм, настроенность дают сохранить такую Благодать, которую трудно описать.

Благодать, которая ощущаема здесь, – видима, буквально совпадает со всем побережьем Афона. На Афоне ты переступаешь границу моря и суши, – и входишь в эту Благодать, которую не выразить никакими словами. Цепляешься за веточку – я отвезу ее домой, берешь камешек с побережья – с собой заберу. А Благодать забрать с собой нельзя, она остается на Афоне. Не объяснишь и не расскажешь, что это такое – великая и дивная Благодать. Благодать Покрова Пресвятой Богородицы. «Покрова» в полном смысле слова, который покрывает и защищает, как будто руками своими держит небосвод над Святой Горой и всеми монастырями. Представляется такая картина: Пресвятая Богородица над полуостровом Афоном своими руками и дыханием оберегает, согревает, как птенчиков, мерзнущих от холода, монахов, и хранит их. Но вот подходит паром, наши ноги ступают на Святую Землю, и Пресвятая Богородица и нас грешных, приплывших на пароме, принимает и согревает вместе с монахами и не лишает Благодати. А ведь так легко и можно было бы не допустить, прогнать. – «Кто это сюда приплыл? Что им здесь надо?» И получается, что Господь и Пречистая Богородица нас допускают в особое пространство, к этим монахам. Это ощущение удивительное. Мы, от мира не отказавшись, никак не заслужив той Благодати, которую Богородица посылает монахам, получаем ее бесплатно, получаем то, что мы никак не заслужили, даром, и не взирая на лица! А Благодать там ощущается особенно, там все благодатно. Один монах был неграмотный и приходил в монастырь на Великие Праздники. Он не умел календарь составлять, не умел отмечать время. Его спросили: «Почему ты никогда не ошибаешься, почему приходишь как раз, когда бдение будет в монастыре?» А он сказал: «Я живу как обычно, тружусь, молитву совершаю, но когда я вижу, что что-то меняется, воздух другим становится, солнце по-другому светит, птицы не так поют, и море шумит по-особенному, я беру свой посох и иду скорей в собор, потому что знаю, что это приближается какой-то праздник».

Очень сильное впечатление – открытость монахов. Я был бы игуменом, не рискнул – мало ли кто приехал ко мне в монастырь. Пустить вместе молиться! Пустить вместе на трапезу! – Открытость, есть такая открытость. Это великая радость и счастье!

Уезжая на Афон, я собирался с силами претерпеть пост, даже голод. Удивительно: не было никакого голода! Старый монах-подвижник, увидав мою комплекцию, ласково улыбаясь, ничего не спрашивая, налил мне сразу двойную порцию супа со стручками каких-то южных растений, я с трудом мог доесть. Подвиг там никогда пред всеми не выставляется, монахи очень чутки к ближнему, буквально оберегают его, побеждая все искушения непрестанным, активным смирением и сокрушением сердечным.

Одно из неожиданных и сильных впечатлений – близость к моему отцовскому родному рязанскому дому и храму. Какая же сила духовная Афон! Какой стиль афонский, как он влиял на всё богослужение на всем пространстве России, даже в архитектуре и способе постройки храмов. И какая радость, что мы можем видеть афонские элементы, афонские влияния у нас в простых далеких селах.

Только монашеское пение мы не можем передать. Когда монахи поют «Достойно есть...» после трапезы в субботу, передать это невозможно. Никакие музыкальные, художественные свойства не могут передать смирения души, чистоты, простоты, радости и Благодати. Это пение, как в Апокалипсисе: никто не может так пропеть, как поют подвижники-монахи, соблюдшие чистоту своей души и тела пред Богом. Игумен стоит и благословляет всех идущих с трапезы, держа неподвижно благословляющую руку, как на фреске изображаются преподобные, как на иконе. А мы, участвуя в пении, проходим мимо игумена и своим движением «входим» в Благодать благословения, идем дальше в храм с неисчислимым количеством святых мощей. И пение, и звон праздничный, колокола тяжелые и величественные – всё это непередаваемо!

Я рад тому, что ни в чем не разочаровался. Грешников не встречал. Грешника по глазам видно. Не встречал грешника ни в греческом, ни в сербском, ни в русском монастыре. Может, мне повезло, а может быть 20-й век, суровый и страшный, настолько поднял духовный уровень этих монастырей, что мы имеем счастье жить в такое время и молиться с такими святыми монахами.

Господи, слава Тебе!

1
1
2
2
4
4
5
5
7
7
8
8
10
10
11
11
13
13
14
14