Храм Живоночальной Троицы в Троицком-Голенищеве

Пасхальная беседа 16. Аще кто благочестив и боголюбив


Простим вся Воскресением!

Последняя стихира:

Воскресе́ния день, и просвети́мся торжество́м, и друг дру́га обы́мем. Рцем бра́тие, и ненави́дящим нас, прости́м вся Воскресе́нием, и та́ко возопии́м: Христо́с воскре́се из ме́ртвых, сме́ртию смерть попра́в, и су́щим во гробе́х живо́т дарова́в.

Воскресе́ния день, и просвети́мся торжество́м, и друг дру́га обы́мем. Заметьте, второй раз уже: Ра́достию друг дру́га обы́мем — в предыдущей стихире, а здесь: и друг дру́га обы́мем. Рцем бра́тие, — и дальше открытым текстом, от радости амнистия всем идет:  и ненави́дящим нас, прости́м вся Воскресе́нием...

И ненави́дящим нас, прости́м вся Воскресе́нием! Какой мощный призыв, имеющий полное основание! Господь всех нас помиловал, всем грехи наши простил! Воскрес и всех нас призвал к вечности. Какие тут мелкие ссоры между собой могут быть?! Простим вся Воскресением! И ненави́дящим нас! — не просто так, а даже ненавидящим нас прости́м вся Воскресе́нием, и та́ко возопии́м… И дальше идет двоеточие. На это надо обращать внимание, потому что здесь цитируется тропарь Праздника. Но он цитируется как? Не в том напеве, какой полагается в стихире, а в том, которым и поется тропарь. Мне кажется, это позднее произошло.

И та́ко возопии́м: Христо́с воскре́се из ме́ртвых, сме́ртию смерть попра́в, и су́щим во гробе́х живо́т дарова́в.

И таже — написано дальше,— «Христос Воскресе» трижды поем. Вот доуставные замечания для алтарника. Почему после этой стихиры 4 раза поется «Христос Воскресе»? — 4 раза не поется! Поется 3 раза, но после текста, который включен в состав строфы! Там двоеточие, там цитата, там в кавычках! Кавычки кончаются, и мы поем еще 3 раза «Христос Воскресе» — три раза, отдельно, и вовсе не четыре. Тропарь встроен в последнюю строфу, и он поется в составе строфы — а потом уже отдельно 3 раза. Как встроенный храм: вот большой дом, а там еще храмик стоит. Так и здесь: тропарь — он только входит в эту стихиру, он не является самостоятельным. А потом трижды поем «Христос Воскресе». (Это для уставщиков.)

И поем сие дондеже целуют братия друг друга

И дальше: «И поем сие, — это киноварью написано (уставное указание для вас, читаю), — и поем сие, дондеже целуют братия друг друга». То есть столько раз поют, сколько успеем перецеловать друг друга. Не волнуйтесь! Мужчины стояли справа, женщины — слева, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами. Когда стали смешиваться, то на Пасху с удовольствием целовались друг с другом, — но на Пасху это было естественно, совершенно нормально. В Византии женщины стояли наверху, а мужчины — внизу. Так сохранилось даже и в других верах. Но всё равно на Пасху все целуют друг друга, и дондеже закончат — значит, в храмах-то не очень много было народа. Иначе бы пришлось три часа целовать.

Как было в Пскове: уличанские храмы. На одной улице один храм. И там улица собралась, поцеловали друг друга — довольно быстро, и дальше идет служба.

У нас больше 500–600 человек не бывает в храме. Но всех перецеловать по уставу не получается: затянется служба сильно. Даже уже троллейбусы и автобусы будут ходить, пока мы перецелуем всех… А можно было бы, между прочим!.. И батюшка в виду этого уставного указания выходит целовать клирос правый и клирос левый. Вы видели: с крестом выходит и целует. Это уставное указание, это не просто мне так захотелось: «А пойду-ка я поцелую всех певчих!..» Они и так усталые, чего их целовать? Но по уставу полагается. И в алтаре духовенство друг друга целует: с крестом в руке настоятель, диакон без креста.

Многократно, мно́гажды поется «Христос Воскресе», дондеже целует. Вот почему, когда хор пропел три раза, я потом рукой показываю: пойте еще «Христос Воскресе». Почему? А потому: что ж вы ограничиваете первый день Пасхи пением довольно кратким? Ведь надо весь храм перецеловать! Если не успеваем, хотя бы еще три раза пропеть «Христос Воскресе». И народ поет замечательно, и поет долго. Если их не остановить, они могут еще два часа подряд петь.

Уставные чтения

И после этого идет удивительная, замечательная, прекрасная, одна из самых блестящих вещей! Как вам сказать: это такой архаизм, который нас вводит в особое состояние радости. В церкви в древности вечерняя служба, или Всенощное бдение, никогда не была тяжелым, мучительным стоянием. Служба была похожа на торт «Наполеон»: слой теста, слой крема, слой теста, слой крема — и так сколько хозяйка захочет.

Так вот, в древности монахи — у них у всех, старых, бессонница, они всю ночь молятся, но стоять на ногах нельзя всё время, — что они делают? Вот человек молится, стоит, напрягается, молится, молится, молится, — устал. Вдруг выходит монах и говорит: «Иже во святых отца нашего Василия, архиепископа Кесарии Каппадокийской, Великого, слово на праздник такой-то благослови, Владыка, прочести́». Игумен из алтаря говорит: «Его же молитвами, Господи, помилуй и прости нас. Аминь». И все садятся.

У человека происходит полное переключение всех функций. Он молился от себя Богу, — а когда сел, у него спина радуется, отдыхает. Спать, конечно, хочется... Но он не молится, а слушает, — он переключился на восприятие текста. Ему читают этот текст, — он отдыхает. Он сидел, сидел: может, хватит уже? Ему говорят: «Всё! Молитвами Василия Великого…» Он снова встает, снова молится. Помолился, помолился, потом опять: «садись!» — садится. Сидит. И так пять или шесть раз за время всенощной. Это такое великолепное изобретение древних!

А вот русские обычаи: храмы были всегда переполнены, всех посадить невозможно, чтобы люди могли сесть отдохнуть. В наше время мы служим всего 1,5 или 2–2,5 часа — можно постоять. А в древности это было так прекрасно, что можно переключиться, отдохнуть.

Причем у нас сейчас Шестопсалмие воспринимается как антракт. Врата закрыли, читается Шестопсалмие, все сидят. Не сидят, конечно... Все тоскуют: когда же начнется дальше служба? Или про себя думают: «Когда это кончится?..»

Было наоборот раньше! Мы здесь, в нашем храме, служили настоящую уставную всено́щную службу — с 8 часов вечера до 10 утра, по уставу. Кто помнит, имейте в виду: интересная вещь. Так вот, я вспоминаю это очень ярко; у нас даже запись есть магнитофонная. Выходит учиненный чтец (екклисиарх), это был тогда отец Михаил, и начинается Слово Илариона митрополита Киевского «О законе и благодати» — минут на 45. Это такое, как говорится, испытание... Ну, тяжело, трудно — 45 минут слушали. Он громким голосом читает, читает... Озверели все, устали, понимаете? «Сколько можно слушать? Когда он кончит?!» Но он молодец, прочитал бодро всё. Но 45 минут, простите, — кому хочешь надоест уже всё. Лекция и то не длится дольше. А когда он сказал «Аминь», все: «А!.. Господи, слава Тебе!»

Чтение Шестопсалмия в скиту монастыря Ватопед, Афон.
Чтение Шестопсалмия в скиту монастыря Ватопед, Афон.
И тогда выходит предстоятель, все встают, и читается Шестопсалмие. «Господи, что ся умножиша…» — предстоятель читает, а люди все молятся. Они устали слушать — теперь они сами молятся. Это, наоборот, начало Утрени! И здесь совершенно другой эффект, чем мы привыкли, что это антракт.

Так вот, понимаете, поэтому мы вынуждены служить так, как в экстремальных условиях, сжато: всенощная до двух часов, двух с половиной часов, и не больше.

И надо сказать, что у нас было такое желание и такое стремление устав соблюдать, хотя бы в ночные службы! И если кто помнит, то мы с каждым разом, по нашей немощи и моим болезням, сокращали, сокращали, сокращали… И уже даже не смогли и ночные службы служить. То есть мы прошли за несколько лет тот самый путь развития всенощной – от глубокой древности до наших дней. Мы увидели, что это невозможно, что это органично, что это не выдумка чья-то, – это неизбежное сокращение, которое длится даже до наших дней. И поэтому мы и смиренно служим, как все сейчас во всех храмах, потому что у нас нет сил и здоровья совершать длинные, нормальные службы, хотя бы два раза в году.

И вот в нашем современном Богослужении осталось только два уставных чтения! Первое — это Стояние Великого канона Андрея Критского: житие Марии Египетской. Эффект совершенно непонятный! Я знаю наизусть всё про Марию Египетскую, могу взять прочитать всё это житие наизусть, но, когда в церкви звучит это житие, до слез пробирает насквозь, — как в первый раз, заново! Это такой эффект соучастия со старцем Зосимой и со всем древним монашеским миром!.. Мы очень многое потеряли, когда мы уставное чтение не читаем. И только два чтения в год! Цените, радуйтесь: два чтения в год сохранились! Житие Марии Египетской и на Пасху «Слово огласительное».

«Иже во святых отца нашего Иоанна архиепископа Константинопольскаго, Златоустаго, Слово огласительное, во святый и светоносный день переславнаго и спасительнаго Христа Бога нашего Воскресения».

Это чудо! Как, почему оно еще не сокращено, не могу объяснить! Есть очень много попыток прочитать его на русском языке. Здесь, вы видите, напечатано, конечно, на славянском. «А почему ж не на русском языке?» Вы знаете, вот это — настоящая, глубочайшей степени поэзия, которую нельзя перевести прозой! Не получится. Это будет пересказ, это будет подстрочный текст, который будет передавать совершенно, абсолютно неадекватно то, что хотел сказать Иоанн Златоуст. Вот почему такое происходит? Я не могу объяснить, ну почему же на русском-то не звучит? Скорбно — но не звучит! Идет какая-то простая информация, когда читают на русском языке. А это глубочайшая и высочайшая поэзия.

Отец мой скорбел всю жизнь, что люди не все понимают содержание слова Иоанна Златоустого. И он говорил нам, своим детям: «Вы старайтесь задолго до праздника рассказать людям, в чем тут крик души, о чем кричит Златоуст, что он хочет нам сказать. Вы им раньше скажите, а уж потом они почувствуют во время Пасхальной службы».

Действие Слова Иоанна Златоуста

Я хочу вам сказать — я уже человек пожилой и даже совсем старый (я не хочу обижать наших молодых прихожан, которым всего 80 лет), а в старости человек уже избегает лести, чтобы специально кому-то сделать что-то такое особенное. Но вас предупреждаю, что это подлинная правда, и я, вообще-то, Правдолюбов. Слово «Правдолюбов» означает «вредный, противный человек: правду режет». Имейте это в виду: так оно получается не оттого, что я хочу специально так делать, так просто в жизни получается.

Так я вам хочу сказать, что это не лесть, а это событие, которое было, я точно не помню, в 1971-м или в 1973 году. Город Ленинград, митрополия, Кафедральный Никольский собор, весь в золоте, барокко. Золота там такое количество — оно там просто тяготит всех! И красный бархат вокруг. Это Морской собор, поэтому он был, конечно, особенный. А я был иподиаконом у митрополита Никодима, в числе других молодых гвардейцев, которые там мощно стояли и участвовали в службе.

И вот что я вам хочу сказать: было нечто необъяснимое. Сколько лет прошло с 1971 года, — а я до сих пор не могу объяснить. То ли там испытывали какое-то секретное оружие, или какие-то волновые приборы, но, когда мы служили службу Пасхальную, — не было никакого Пасхального настроения! Мы как в сундуке сидели в храме, и никакой радости не было ни у нас, ни у народа, ни у митрополита. Это была загадка. Я уж не знаю, на кого грешить, на грехи ли свои… Но был страшный эффект отсутствия Праздника. Ноль! У нас всех лица вытянулись. Хор поет, гремит, мы подпеваем всё, что полагается, диакона бегают, кадят, — а Праздника нет!.. Что с нами случилось?! И не только у нас: народ тоже стоит, недоумевает: что такое?! Что случилось в соборе, в главном соборе Ленинграда, бывшего Петербурга?! Митрополит служит, — почему Пасхи нет?! Я не могу объяснить! Я стою, накаляюсь и думаю: «Что? В чем загадка? Такого у отца никогда не было в храме».

И вот тут, когда пришло время читать Слово Иоанна Златоуста, вышел архимандрит Кирилл, нынешний Патриарх (поэтому я и делал оговорку, что это не лесть), и как начал читать по-славянски: «Аще кто благочестив…» И Праздник вернулся! Одно Слово Златоуста вернуло всем Праздник! Как?! Не могу объяснить, почему не было, а потом стало. Это Слово Златоуста — оно всех, буквально всех, преобразило!

Наших сил слабых духовных не хватало, чтоб преодолеть этот чёрный и страшный гнёт, который как-то на нас давил в этом соборе. И митрополит потом говорил иподиаконам: «Я видел всё и знал. Что такое творилось в храме, я не знаю. Но вы должны мужественно и смело, как на корабле, всё равно служить Пасху! Что бы ни случилось!..» Загадка. Может быть, что-то испытывалось, не знаю, — это было раз в жизни, больше такого не повторилось. Все остальные разы получалось, в разных храмах, в разных соборах — всё получалось. А тогда было глухо всё.

И вот Слово Иоанна Златоуста, и молодой архимандрит, как начал, как начал, как начал крушить!.. Он вернул Пасхальное настроение в храме через Иоанна Златоуста. Какая сила в Слове, сказанном в колоссальной древности, как мощно оно действует! И как трудно передать вот эту энергию Пасхи на русском языке — не звучит! Как будто инструкция по использованию холодильника, если на русском языке читать. Ну, не могу объяснить, — не звучит.

Аще кто…

Поэтому кратко, но объясню, в чем смысл, в чем вопль «Слова огласительнаго».

Аще кто благочести́в и боголюби́в… — понятно? – благочестив и боголюбив! да наслади́тся сего́ до́браго и све́тлаго торжества́.

«Добраго» означает не «доброту́». Это славянское слово, оно означает «красоту». «Добротолюбие», помните? «Φιλοκαλία»[филокалия] — «прекрасное». Сего добраго (то есть прекрасного) и светлаго торжества.

И вот это слово «аще» — оно всё время повторяется: «если это…», «если это…», «если это…». Иоанн Златоуст выстраивает свою речь по законам риторики. Он был первоклассный ритор, прекрасный оратор. Это всё время повторяется, повторяется, повторяется… Идет некое нагнетание этой идеи: Если кто благочестив и боголюбив, да насладится сего добраго и светлаго торжества.

Чтение Огласительного св. Иоанна Златоуста в Пасхальную ночь 16 апреля 2017 г.
Чтение Огласительного св. Иоанна Златоуста в Пасхальную ночь 16 апреля 2017 г.
Аще кто раб благоразу́мный, да вни́дет, ра́дуяся, в ра́дость Го́спода своего́
. Помните Евангельскую притчу? Раб благоразумный, который что? — не кутил со служанками и не пил хозяйское вино, а делал всё, что ему полагалось. И когда пришел Господин, увидал, что он всё нормально делает, и сказал: «Вниди в радость Господа своего» (Мф 25, 21).

Раб благоразумный, да внидет, радуяся, в радость Господа своего.

Аще кто потруди́ся постя́ся, да восприи́мет ны́не дина́рий.

Это Евангельские слова. Вы помните, нет? Кто трудился, хозяин ему обещал заплатить динарий. Причём возникала такая проблема в этой притче, вы помните? Пришел трудиться в единонадесятый час человек, — один час осталось трудиться. И думали люди, которые перенесли тягость дня и зной, что они получат больше. Он трудился всего час, а получил тот же самый динарий. «За что? Это несправедливо!» Вы не помните эту притчу? Вспоминайте, вспоминайте. Я лично сам себя утешал. Меня никак в батюшки не рукополагали, и я себе говорил: «Ну вот, пришел в единонадесятый час потрудиться, послужить, а Господь всё равно динарий даст. Одинаково: тем, кто всю жизнь служил, и кто один час потрудился». Это замечательно!

У нас в голове не совсем правильное представление о древней Византии. Иоанн Златоуст всего семь лет лет служил в Константинополе. Мы с вами здесь служим сколько? — 21 год. 21 год и 7 — в три раза больше мы здесь служим. Мы должны уже все святыми здесь быть! А он всего 7 лет, и этого достаточно — для вечности, для славы, для его красоты, Иоанна Златоуста, — 7 лет. И нам не надо много времени для каждого. Может быть, только лишь несколько лет во всей полноте почувствовать праздник, и торжество, и красоту — и достаточно этого. Динарий получишь такой же, тоже динарий.  Аще кто потрудися постяся, да восприимет ныне динарий.

Аще кто от пе́рваго часа́ де́лал есть, да прии́мет днесь пра́ведный долг — что это значит? — справедливую плату. «Обещали денежку дать?»
Заметьте, в древности было очень четко поставлено дело с деньгами. Вот солдат стоит на часах; он постоял стражу ночи, то есть сnолько-то часов. Разводящий приходит, его уводит в казарму. Солдат так руку — раз, ему сразу в руку — раз монетку. Почему? А может, он не доживет до следующего раза, — давай денежку сразу. И знаете, это очень здорово! У нас раз в месяц 3.80 платили солдатам за службу в армии. Раз в месяц! А я, может, не доживу до следующего месяца. А древнему солдату сразу — раз, и он доволен.

Преподобный Иоанн Кукузель. Фреска  церкви Святой Троицы в Патрах, Греция.
Преподобный Иоанн Кукузель. Фреска церкви Святой Троицы в Патрах, Греция.
В церкви то же самое было. Роман Сладкопевец зайдет на амвон, пропоет красивый-красивый кондак, ему сразу — раз, и золотую монету. И когда на Афоне Иоанн Кукузель, ангелогласен, болгарин, пропел прекрасно песнопение... Вы помните эту историю, нет? Он бежал из Византии и спрятался от императора на Афоне. А он имел прекраснейший голос, прекрасные музыкальные способности. И где-то там, на Афоне, он занимал самые простые должности, трудился на простых работах, и он на клиросе не пел. А один раз то ли его попросили, то ли он сам захотел: «Я пропою!» Он встал и как начал петь, как начал!.. Как он пропел! Он так прекрасно пропел! — но никто ему монетку не дал: он же монах! Да потом, зачем ему монетка? Он же в монастыре. Но так было прекрасно пение, что когда он лег спать, то ночью явилась ему Богородица и благодарила его за это пение. И когда он проснулся, у него в руке лежала золотая монета. Он ее к иконе приложил, и она много-много столетий лежала в иконе, пока какие-то враги не похитили ее.

Видите, как это было удивительно!

Беседа прозвучала на радио "Радонеж" 4 июля 2014 года.

Аудиозапись беседы расшифрована Мариной Расторгуевой.
Редакторы: Иоанна Селиванова, Людмила Зосимова, Елена Тростникова.
Подготовка аудио-треков: Никита Шаманов.

Видеоиллюстрация ко всей Беседе — запись в Пасхальную ночь 19 апреля 2014 года: