Прощание с Великим каноном на первой седмице

  • Печать

Вот и прошли уже первые четыре вечера Великого поста. С нами беседовал и молился святитель Андрей Критский. Убеждал, увещевал, приводил примеры, вдохновлял и призывал к покаянию. Великая благодарность Богу за то, что сподобил нас в этом году быть в храме, читать Канон, молиться на Великом повечерии, жить в одном ритме со всей Церковью. А в этом году, по приглашению настоятеля храма св. мученицы Татианы, протоиерея Владимира Вигилянского, я был в среду в этом храме, читал канон и потом встретился с прихожанами и рассказал им немного о святителе Андрее и его Великом каноне. Приношу благодарность дорогому о. Владимиру за это приглашение и встречу с его прихожанами и общение с ними.

Теперь пришла пора расставания с Великим каноном до пятой седмицы Великого поста. Как принято при прощании, хочется сказать несколько слов. Слов любви и признательности. Хотя бы одному тропарю. А потом несколько слов о всём Каноне.

Вот один из самых любимых мною тропарей: Песнь 2, тропарь 4, в Пн первой седмицы Великого поста:

Вообразив моих страстей безобразие,
любосластными стремленьми, погубих ума красоту.

Отобразив в себе безобразие моих страстей,
сластолюбивыми стремлениями исказил я красоту ума.

(Перевод на русский язык — Православие Ру).

Как воспринимается этот тропарь слушателем? — Я представил в своем уме, обозрел свои безобразные дела и поступки. Но здесь не совсем так, а гораздо глубже надо смотреть. А если посмотреть на подобное словоупотребление в церковных текстах? В величании Нерукотворному Спасу мы читаем, а до недавнего времени пели, но теперь это слово уже ушло, его приблизили к нашему современному пониманию — Величаем Тя, Живодавче Христе, и чтим Пречистаго Лика Твоего преславное воображение. Здесь буквально речь идет не об умственном представлении о чем-то, а об изображении, как сейчас и поется у нас в храмах.

Но у св. Андрея Критского не об изображении идет речь, здесь другой смысл, довольно архаичный. Мы каким-то образом понимаем этот смысл, может быть наши догадки неверны. Пусть опытный человек нас поправит.

Здесь большая глубина мысли у автора. Мы знаем, что «Бог зла не сотворил». У добра есть бытийственный источник — Бог, Творец всяческих. У зла нет подобного начала, ему не на что опереться. Оно не существует, оно просто бывает без всякой онтологической поддержки. Как бумажки, не обеспеченные золотом и всей экономикой.

И тогда слово безобразие приобретает не эстетический смысл а онтологический. Безобразие — это то, что не имеет под собой опоры: отсутствие какого-либо образа. У зла нет образа, образ зла, как и самое зло Бог не сотворил.

Что же делаю я? Пользуясь богозданным умом, который должен отображать в себе Бога, я ведь создан по по образу Божию, отвращаюсь от Бога к злу и творю, созидаю, придаю образ тому, что не сотворено: злому, плохому, греховному. Рождаю образы своим творческим даром злого, а не доброго. Страсти — это совершенно неестественное состояние, Богом не сотворенное. Я вызываю из небытия, творю образы — во-ображаю моих страстей (добровольно во мне родившихся) безобразие (аморфи́ан, аморфность). И в эстетическом смысле, и в онтологическом.

И к какому прихожу результату — какие возникли последствия, и из-за чего? Любосластными стремленьми, ничем другим, своими добровольными, творческими, «авторскими» стремлениями — погубих ума красоту. Ради чего? Ради минутных плотских удовольствий в совершенно ограниченной плоскости, отвернувшись от Бога и от своего божественного предназначения. Из-за этого губится красота ума, «нажимается кнопка самоуничтожения». А в другом месте даже еще страшнее: И убил ум безсловесными стремленьми (Среда, Песнь 3, тропарь 2). Убиваю в себе самое ценное, самое возвышенное, то, что отличает меня от простого животного, красоту Богом сотворенного ума. Становлюсь хуже самых необузданных животных, которые по заложенным в них Богом инстинктам могут поститься полгода, как медведь или крокодил, или спариваться между собой только несколько дней весной, а некоторые вообще один раз в году. Так почему же я гублю не только красоту ума, но и весь ум уничтожаю этими своими любосластными стремленьми?! Никакого ответа нет, никакого оправдания нет, только горечь и скорбь, близкая к отчаянию. Но воззови мя, Спасе, и спаси от глубины греховныя, только и хочется воскликнуть!

Вот в одном стихе-строке св. Андрея Критского кроется такая глубина покаяния, такое отчетливое описание того, что происходит со мной. И какое глубокое поучение, какой призыв к возвращению к Богом установленному бытию. Как понятнее становится книга монашеских поучений, названная греками: «Любовь к красоте», то есть «Доброто-любие», которая помогает медленно и болезненно, но вернуть Богом сотворенную красоту ума, чтобы не зло созерцать и постоянно умственно и физически его вырабатывать, а созерцать Бога и неизреченную красоту всего Божественного, горнего мира. и первоначальный замысел Бога о мире и всей твари. Вот здесь и показана цель жизни человека, для чего живем — да будеши ум зряй Бога (см. Вторник, Песнь 4, троп. 1). Цель действительно почти недостижимая, невозможная. Но дерзай, душе моя, Бог повелевает! (см. Среда, Песнь 6, троп. 2).

Святителю отче Андрее! Помоги хоть немного понять твои смиренные и в то же время возвышеннейшие слова, глаголы вечной жизни!

И еще хочется поделиться с нашими прихожанами мыслями о всём Великом каноне. Эти мысли составили заключение в моей магистерской работе о Каноне в 1989 году. Они еще не были опубликованы. Кто хочет, прочтите.

* * *

Есть в литургической жизни Православия традиции и обычаи, уставные особенности, никем не объясненные, не навязчивые, духовно потаенные. Они когда-то целостно воспринимались и осознавались во всей своей глубине, были частью внутреннего подвижнического опыта, стройно входили в систему церковного мировоззрения. И мы теперь, всматриваясь в эти пометы и знаки тогдашней целостной жизни, пытаемся увидеть в них цели и побуждения, реконструировать смысл и содержание, систему символов духовной полноты средневековья. И это углубление в смысл дарует часто новое и неожиданно яркое освещение жизни духа древних.

Употребление Святой Церковью Великого канона в Великом посту понятно, и осознается нами без всяких вопросов. Загадка в другом. Почему в самом конце погребения священника Святая Церковь предписывает петь ирмосы Великого канона? Что стоит за этим?

Если логически рассуждать, то это последнее прощальное пение, на пути уже к могиле, должно символизировать что-то самое дорогое, самое важное, родственно-интимное по отношению к умершему пастырю, к его храму, к его пастве. Разве не было бы логичным спеть здесь ирмосы канона того праздника или святого, кому посвящен храм? Ведь много лет, если не всю жизнь, священник-пастырь служил в этом храме.

Можно было бы пропеть, оставаясь в строгом соответствии с духом службы Погребения (на котором поются ирмосы «Волною морскою»), что-то воскресное или даже пасхальное, символизируя веру во всеобщее Воскресение и Жизнь Вечную, будущую встречу со своим духовным отцом.

Можно найти еще много вариантов, которые хорошо бы подошли к последнему прощанию.

Но, перебрав их, мы удивимся, насколько древние лучше нас понимали и чувствовали состояние и потребность момента, насколько богаче они воспринимали церковную жизнь, связь пастыря и паствы.

Поднимаясь над всем личным, и оставаясь при этом предельно близкой к каждой отдельной личности, в пении ирмосов Великого канона Святая Церковь высказывает глубоко-скрытое, даже затаённое, возводя его в высокий символ, символ священнического служения вообще.

Пение ирмосов Великого канона говорит о том, что самым важным в жизни умершего священника был (или должен был быть) тяжкий труд покаяния в самом себе, и, главное, — «таинничество», то есть учительство покаяния, возделывание покаяния в своей пастве, прихожанах. И если мы вспомним, что «покаяние» — это не только раскаяние в грехах и проступках, а постепенное «изменение ума», целожизненный процесс спасения, то не покажется ли нам, что ничего более уместного и нельзя было подобрать для символа: «пастырь — паства».

Если мы бываем безмерно благодарны человеку, который нас спас от смерти, то не более ли мы должны быть благодарны тому, кто нас спас от вечной смерти? Если нас вылечили от серьезной болезни, угрожающей нашей жизни, разве мы не будем благодарны тому, кто исцелил нас от болезни грехов и страстей. («Ис-целить» — значит сделать целым, гармоничным. А грех есть «болезнь», то есть разрушение гармонии; страсть — безнадежное, смертельное заболевание). И, самое главное, — «Не дай мне Бог сойти с ума...» Можем ли мы дать гарантию, что мы нормальны, если мы больше, чем о Боге, думаем о своем «Я»? Если я «убиваю ум безсловесными стремленьми», «погубих ума красоту»...

И тогда священник, спасающий меня от духовных болезней, от смерти, раскрывающий мне глаза на мир, возвращающий меня к Божественной действительности и отвращающий от болезненных иллюзий, разве он тогда не становится для меня как «уста Бога»? (Так назван св. Андрей в греческом тексте тропаря 9 Песни В. канона, посвященном ему. У нас в славянской Триоди стоит другой тропарь).

Если все это осознать, то становится понятным — почему мы поем ирмосы именно Великого канона на Погребении священника. Потому что лучше, яснее, объемнее не выразить всю глубину отношений пастыря и его духовных чад.

И тогда уже с новой стороны освещается и сам Великий канон. Он становится символом не только священнического служения, но и символом моей личной судьбы, смысла моей жизни. И тогда новое, глубоко-личное значение приобретает для меня его каждое слово, его напев, ритм, структура, история, поэтика, богословие. (Протодиакон Сергий Правдолюбов. Великий канон святого Андрея Критского [История. Поэтика. Богословие]. Магистерская диссертация. Машинопись. Т. 2. М., 1987. С. 96–98).

Протоиерей Сергий Правдолюбов.
В Четверг первой седмицы Великого поста, 21 марта 2013 года.